НК № 2 (2016г.) КЛАССИКИ КАВКАЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 Сердце, оставленное в горах

(Кияс Меджидов)

День в русской крепости начался необычно шумно: палили три крепостные пушки. Старые ядра-гранаты взрывались в Гюнейских горах, подступавших к пенистому Самуру. Каждый выстрел слышался дважды: первый раз, когда пушка выбрасывала ядро, второй — когда оно разрывалось. Случалось, однако, что ядро лишь поднимало столб мелких камней. Тогда наблюдающий солдат тоскливо выкрикивал: «Осечка», а офицер делал пометку в своем блокноте. Неразорвавшиеся ядра полагалось обезвреживать.

Нельзя сказать, чтобы жители Ахтов равнодушно взирали на эту стрельбу. Одни посмеивались, другие почитали за благо довести до ближних, что за крепостной стеной вроде бы восстание. Самые дотошные пробирались поближе к крепости и залезали в прибрежные кусты Ахты-чая, чтобы своими глазами увидеть «настоящую войну».

Можно ли было упрекнуть в этом горцев, если даже гарнизонный поп, окруженный радугой зонтиков празднично разодетых офицерских жен, азартно следил за пальбой?

Тут действительно было на что посмотреть: ядра, уложенные возле пушек пирамидами, жерла, обращенные на запад, взрывы на горе, всего в полуверсте от крепостной стены. После каждого взрыва дамы из крепости дружно ахали. И, наконец, русский батюшка, с веселым, сияющим любопытством лицом. Такое ахтынцы видели не каждый день.

Наконец пушки смолкли и повернули остывающие жерла к аулу. После недолгой тишины крепостной плац опять задрожал — от тяжелой, тупой беготни ошалевших солдат. Дикие голуби, стаями носившиеся во время стрельбы над садами, теперь шарахнулись вниз к аулу, в широкую пойму Ахты-чая.

Сам начальник округа, полковник Брусилин, наблюдал за стрельбой, стоя у пороховых складов, растянувшихся по берегу. На одутловатом лице полковника, обычно суровом, с редкими, глубокими морщинами бывалого вояки, застыло выражение глубокого самодовольства. Казалось, полковнику удалось решить важную стратегическую задачу. Он-то и придумал это дело с расстреливанием старых ядер. Не так для гарнизонной надобности, как для острастки горцев. На всякий случай, мало ли что взбредет в головы этим лезгинам.

Когда последние, редкие залпы смолкли, полковник грузно повернулся к внутренней стороне крепостного двора. Отсюда ему как на ладони было видно, точно ли исполняются его приказания.

Батальон был разбросан по плацу. Одна из рот по визгливой команде унтера: «Коли!» — с жестоким усердием протыкала висевшее на столбе туго набитое чучело, другая училась быстро оседлывать коня. У оружейных складов чистили винтовки. Большая часть солдат маршировала вокруг крепости, отрабатывая особый строевой шаг, чрезвычайно редкий, высокий и твердый. То тупой звук барабана, то унылая солдатская песня оглашали плац.

— Каковы морды, распустились! — вскипел полковник и подозвал к себе унтера.

— У вас что тут, похороны, я вас спрашиваю? — Лицо полковника приняло свирепое выражение, отчего подлетевший унтер не мог вымолвить и слова.

Брусилин, однако, гаркнул:

— Мо-лч-чать! Здесь, в горах, солдаты должны петь так, чтобы их было слышно в России! — и пошел прочь, насладившись видом солдатского страха и унижения. Унтер отдал честь удаляющейся спине полковника и бросился бегом к роте.

Брусилин прошелся по крепостному валу, по-хозяйски оглядел принадлежавшие крепости угодья, считая себя ответственным за все перед богом и государем.

За рекой шла косовица. Шеренга солдат, раздетых до пояса, загорелых дочерна, одновременно, словно по команде, вонзала косы в высокую траву.

Обойдя вал, Брусилин вступил на вымощенную камнем дорожку, ведущую к главным воротам крепости. Часовой на дозорном мостике ел глазами приближающееся начальство и, дождавшись момента, когда полковнику осталось пройти не более двадцати шагов, крикнул:

— Открыть ворота его высокоблагородию!

Пока двустворчатые железные ворота крепости со скрипом открыли, полковник вперил немигающий взгляд в надпись над воротами. Вверенная ему русская крепость стояла здесь полвека.

«1839 года. В царствование императора Николая 1-го. Выстроена командиром Отдельного Кавказского корпуса генералом от инфантерии Евгением Головиным-I».

Часовые отдавали честь полковнику, отводя винтовки в сторону на всю длину руки.

Коротким движением Бру­силин осенил себя крестом, обратив взгляд к церкви, стоящей внутри двора против крепостных ворот. Возле церкви журчала прохладная струя подземного родничка, обложенного камнем. Благоухал цветник, за которым солдаты следили с не меньшим усердием, чем за собственными ружьями. За цветником, в глубине двора приютился маленький удобный домик с многочисленными кладовками и погребами. Там обитал духовный отец солдат, многодетный крепостной поп.

Дверь в дверь с церковью раз­ме­щал­ся офицерский кор­пус, где вместе с семьями квартировали господа офицеры. Солдатские казармы располагались в толстых каменных стенах крепости. А за казармами тянулись длинные ряды оружейных и пороховых складов.

Полковник знал, что господам офицерам не нравились его набеги в крепость, но тем чаще совершал он их по одному ему известной системе. Брусилин любил военный порядок и искренне верил в его могущественную силу. Осмотрев столовую и пекарни, он, как всегда, зашел в лазарет лично проверить, нет ли там мнимых больных, отлынивающих от службы.

Полковника встретил бледный, с землистым лицом санитар. На ходу поправляя халат, он тотчас вынес из боковушки большую, туго переплетенную и прошитую для прочности бечевкой книгу. Брусилин не пошел в палаты, а присел на табурет в длинном и темноватом коридоре. Наугад раскрыв страницу этого больничного реестра, он перелистал несколько страниц и, наконец, добравшись до свежих записей, стал читать их.

Его короткие пальцы медленно двигались от фамилии до записи диагноза, который полковник прочитывал вслух. Санитар, стоя навытяжку, косил глазами, стараясь уследить за движением руки начальства. Увидев, что полковник проверяет последнюю страницу, санитар облегченно вздохнул. И вздрогнул от грозного окрика:

— А это что такое? — Брусилин словно пригвоздил пальцем последнюю запись и, багровея, уставился на санитара. — Что за перелом, почему мне не доложили? Из какой роты этот прохвост?

Грозный бас его заполнил огромный коридор и прорвался за прикрытые двери больничных палат.

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — отрапортовал санитар. — Это горец.

Брусилин пришел в ярость. Он и мысли не допускал что здесь, в его крепости, в его лазарете...

— Кто приказал?

— Но могу знать-с, ваше высокоблагородие.

— Вызовите сейчас же капитана Лазарева, — отрубил Брусилин и в гневе швырнул реестр на стол.

Через минуту перед ним предстал капитан Лазарев. Брусилин досадливо сморщился, когда начальник лазарета вскинул руку, чтобы отдать честь.

— Что сие означает, капитан? Давно ли наш лазарет превращен вами в богадельню для всякого сброда, который завтра может пустить в вашу башку пулю, черт вас задери! Да знаете ли вы вообще, капитан, для чего стоит здесь наша крепость и для чего здесь мы, и вы в частности?

Капитан хотел было что-то ответить, но выслушивать объяснения подчиненных, особенно в минуты разноса, не входило в правила полковника Брусилина.

— Отвечайте, капитан, зачем вы приняли этого горца? Или я сделал вам распоряжение на этот счет?..

— Горец доставлен сюда ночью с фельдшером от Антона Никифоровича Ефимова. Только до сегодняшнего утра, под обвал попал...

— Немыслимо! Разврат! Извольте немедленно убрать его вон! — гремел Брусилин. — И приказываю впредь не превращать лазарет вверенной мне крепости в богадельню. — Он сделал длинную внушительную паузу. — А с Ефимовым я сам объяснюсь.